Периферические Т-клеточные лимфомы остаются одной из наиболее сложных мишеней для CAR-T-терапии из-за фратрицида при производстве, риска длительной Т-клеточной аплазии и контаминации продукта опухолевыми клетками. Обзор обобщает стратегии преодоления этих барьеров — от геномного редактирования до аллогенных платформ — и позиционирование CAR-терапии относительно трансплантации и таргетных агентов при рецидивирующих/рефрактерных формах.

Трижды негативный рак молочной железы (ТНРМЖ) характеризуется отсутствием экспрессии рецепторов эстрогена, прогестерона и HER2. По сравнению с другими подтипами, ТНРМЖ отличается более агрессивным течением из-за выраженной молекулярной гетерогенности, что ограничивает возможности таргетной терапии.

Ретроспективное исследование показало медиану общей выживаемости 20,5 месяца у 127 пациентов с рецидивирующим раком головы и шеи после предшествующего облучения, получивших спасительную операцию с интраоперационной электронной лучевой терапией (IOERT). Одно-, двух- и трехлетняя общая выживаемость составила 63%, 48% и 43% соответственно.

Метаанализ 11 когортных исследований (n=68 367 056) показал, что увеличение концентрации NO₂ на 10 ppb ассоциировано с повышением риска рака лёгкого на 8% (HR 1.08, 95% CI 1.03–1.13) в неевропейских регионах.

Многопрофильная панель из 17 экспертов выработала 15 консенсусных рекомендаций по стандартизации применения панкреатических ферментов у пациентов с раком поджелудочной железы. Ключевые положения определяют стартовые дозы (48 000–72 000 ЕД липазы на прием пищи), протоколы титрования и стратегии обучения пациентов для снижения вариабельности практики и улучшения переносимости лечения.

Популяционное исследование показало, что 40,4% пациентов с HR+/HER2- ранним раком молочной железы соответствовали критериям NATALEE и 15,0% — критериям monarchE. У этих пациентов отмечены значительно худшие показатели выживаемости, что подтверждает обоснованность критериев отбора для адъювантных ингибиторов CDK4/6.

Прецизионные препараты улучшили исходы в онкогинекологии, но их популяционный эффект зависит не только от биологической активности, но и от надёжности доставки лечения. Обзор интегрирует данные РКИ и реальной практики, рассматривая роль финансовых, географических и социальных барьеров, влияние cumulative adversity на иммунный и эпигенетический фенотип, а также различия между эффективностью (efficacy) и результативностью (effectiveness).

У пациентов с метастатической PDAC без поражения печени медиана ОВ составила 41,3 месяца против 19,3–19,5 месяцев при метастазах в печени (p<0,0001). Изолированные метастазы в лёгких ассоциировались с наибольшей выживаемостью (57,6 месяцев) и низкой частотой мутаций TP53 (73% vs 84–85% при поражении печени, p<0,0001). Жидкостная биопсия хуже детектировала KRAS при метастазах только в лёгких (10% vs 52% при поражении печени, p<0,001), что требует приоритета тканевого NGS в контексте KRAS-направленной терапии.

Комбинированная модель с параметрами D1 (VDC) и ADCslow (IVIM) показала AUC 0.924 в предсказании пролиферативной активности аденокарциномы прямой кишки, превосходя стандартную ДВИ.

Метаанализ 6 РКИ (n=1165) продемонстрировал, что добавление ингибиторов PD-1/PD-L1 к химиотерапии ± антиангиогенным препаратам при pMMR мКРР улучшает PFS (HR=0.84, 95%CI [0.73, 0.95], P=0.007) и OS (HR=0.83, 95%CI [0.73, 0.94], P=0.004). Наибольшая польза предварительно отмечена у мужчин, пациентов с ECOG 0, печёночными метастазами и мутациями KRAS.