Пилотное исследование показало, что пациенты с солидными опухолями, не способные быстро получить $2000, сообщали о большем числе симптомов (3.24 vs 1.85, p<0.001) и тяжелых симптомов (0.50 vs 0.13, p<0.001) во время системной терапии, а также чаще испытывали тревогу (RR 6.04, p=0.003) и обращались в отделения неотложной помощи.

Кластерное РКИ в системе первичного звена показало, что EHR-напоминание увеличило частоту плазменного NGS (78% vs 63%, p<0.001) и выявление драйверных альтераций (49% vs 39%, p=0.013) у пациентов с метастатическим НМРЛ. Доступность комплексного тестирования до первой линии терапии значимо не изменилась (91% vs 86%, p=0.075) на фоне высокой исходной приверженности.

Разработана и валидирована микросимуляционная модель на основе данных SEER-Medicare для оценки долгосрочных клинических и экономических последствий новых вмешательств у пациентов ≥66 лет с метастатическим НМРЛ. Модель воспроизводит выживаемость, траектории лечения и острые осложнения с высокой точностью.

Опрос 260 пациентов и 80 онкологов выявил ключевые барьеры к участию в КИ: опасения относительно побочных эффектов (76–80%), эффективности (73–85%) и финансовые проблемы (71–80%). Расовые и этнические меньшинства сообщали о большем недоверии и культурно-языковых барьерах. Пациенты и врачи согласны: финансовая поддержка (85% и 89%) и культурно адаптированная информация (82% и 91%) — приоритетные интервенции.

У пациентов, получающих иммунотерапию, дистанционная программа упражнений под руководством специалистов привела к клинически значимому улучшению качества жизни в 75,8% случаев против 6,3% в группе стандартного ведения (p = 0,001). Примерно 47% эффекта опосредованы снижением онкологической утомляемости.

Ретроспективное исследование показало, что структурированное вмешательство диетолога у пациентов, получающих химиолучевую терапию по поводу рака головы и шеи, грудной клетки и верхних отделов ЖКТ, снижает частоту задержек лечения (24,2% vs 48%, p=0,059), госпитализаций (21,2% vs 33,3%) и установки питательных зондов (6,1% vs 11,1%), несмотря на более высокую долю пациентов с нутритивной недостаточностью.

Исследование показало, что у выживших после мелкоклеточного рака лёгкого более поздние линии терапии и государственное страхование (Medicare/Medicaid) ассоциировались с худшим качеством жизни, а статус никогда не куривших — с меньшей финансовой токсичностью. Сама финансовая токсичность не была независимо связана с качеством жизни после многофакторной коррекции.

Анализ данных 39 826 пациентов показал, что расовые различия во времени до начала терапии наиболее выражены при I стадии рака молочной железы и лёгкого (чернокожие пациенты: медиана 44 дня vs 36 дней у белых, p<0.001) и практически исчезают при IV стадии, что объясняется клинической срочностью, перевешивающей социальные факторы неравенства.

Многоцентровое ретроспективное исследование 1647 пациентов с метастатическим НМРЛ показало существенную эволюцию терапевтических подходов: к 2023 году химио-иммунотерапия составила 53,3% первой линии (против 21,3% химиотерапии), при этом медиана времени до следующей линии была максимальной при таргетной терапии (13,4 месяца).

Ретроспективный анализ эпизодов Medicare EOM показал, что включение амбулаторной реабилитации ассоциировалось с большей вероятностью достижения бенчмарка расходов (OR 1.23; 95% CI 1.04–1.47; p=0.01), несмотря на более высокие общие затраты (+$4,821 на эпизод). Реабилитация смещала паттерн утилизации с постострой помощи на проактивное амбулаторное ведение.

Платформа удалённого терапевтического мониторинга на основе ePRO увеличила медиану времени на терапии ИКТ с 3,6 до 8,8 месяца (HR 0,47) за счёт раннего выявления токсичности и назначения стероидов.

Ретроспективное исследование 82 692 пациентов с НМРЛ показало, что сельские округа демонстрируют худшие показатели адекватного лечения (медиана 57,6% vs 59,6% в городских) и годичной выживаемости (47,9% vs 48,9%), причём разрыв увеличивается: в 2017–2021 частота лечения в сельских округах снизилась до 57,2%, тогда как в городских выросла до 59,9% (p<0,001).

Накопление неблагоприятных социальных факторов (низкий доход, удаленность от центра, социальная изоляция) приводит к повышению риска прогрессирования и смерти у пациентов с раком легкого, получающих иммунотерапию пембролизумабом. При наличии 3+ факторов риск смерти возрастает в 1,64 раза (aHR 1.64, 95% CI 1.12–2.40).

Ретроспективное исследование 1194 пациентов выявило, что 9% испытали ≥3 незапланированных госпитализации в течение 12 месяцев после начала химиотерапии. Значимыми предикторами стали как клинические факторы (альбумин <3.5 г/дл, OR 3.89; метастатическая стадия, OR 3.85), так и социоэкономические (высокий индекс депривации района, OR 2.5; страховка Medicaid, OR 2.01).

Ретроспективное исследование показало, что дополнительная доза дексаметазона 8 мг через 6–8 часов после первого введения тарлатамаба снижает частоту CRS с 75% до 16,7% и ICANS с 37,5% до 0% по сравнению со стандартной профилактикой.

Внедрение патологоинициированного рефлекс-NGS в Ochsner Health ассоциировалось с более ранней доступностью молекулярных результатов (96,7% vs 34,1% до начала 1L терапии) и стандартизацией тестирования при распространённом НМРЛ.

Пилотное исследование в 34 амбулаторных онкологических центрах показало, что встроенные в электронную медицинскую карту уведомления в режиме реального времени увеличили частоту полного биомаркерного тестирования (ALK, EGFR, PD-L1) с 49,2% до 66,3% при раннем НМРЛ, тогда как пассивная отчётность не дала эффекта.

Постмаркетинговый анализ FAERS показал значительно более высокую частоту сообщений о серьёзной неврологической токсичности при применении tarlatamab по сравнению со стандартными схемами второй линии мелкоклеточного рака лёгкого распространённой стадии, при этом ICANS составил 80% неврологических событий.

Ретроспективное исследование 1022 пациентов с НМРЛ в сети MaineHealth показало, что только 42,4% получили upfront NGS-тестирование. Жители сельских районов имели меньшую вероятность получения NGS (OR=0,621, 95% CI [0,449–0,854], p=0,004) независимо от центра лечения. Дополнительные тесты (жидкостная биопсия, RNA-секвенирование, PD-L1) применялись непоследовательно, что ограничивает выявление драйверных мутаций и выбор таргетной терапии.